Реанимация сосудистого центра — это место, где счёт идёт на секунды, а одно решение может вернуть пациента к жизни или бесповоротно её изменить. Мы поговорили с заведующим отделением реанимации и интенсивной терапии Клинической больницы №2, врачом анестезиологом-реаниматологом Абдуллиным Эльдаром о специфике работы на грани, профессиональном выгорании и о том, что важно знать каждому пациенту и его близким.
— Как вы пришли в реаниматологию? Это ведь далеко не самая «комфортная» специальность в медицине.
Говорят, что не мы выбираем профессию, а она нас. Это мой случай. Мое погружение в специальность началось со студенчества в должности медбрата в сосудистой и общей реанимации. Эта жёсткая, но честная школа расставила всё по местам: я понял, что ритм реанимации, где решения принимаются быстро и твердо, — это абсолютно моя стихия.
Реанимация — это зона, где медицина функционирует на пике возможностей. У врача здесь нет времени на долгие рассуждения, медлить нельзя. Нужно принимать решения на месте, а оценивать результаты — позже. Это очень прямолинейная работа: человек либо жив, либо нет. И когда тебе удается перевесить эти весы в сторону жизни, понимаешь: ни одна другая медицинская практика не даст тебе такого мощного ощущения, что ты на своем месте.
— Что принципиально отличает сосудистую реанимацию от общей?
— Сама специфика наших пациентов. К нам поступают с острыми нарушениями мозгового кровообращения — различных типов. Проще говоря, мы работаем с головным мозгом. Это самый хрупкий и сложный орган. В отличие от сердца, он не прощает промедлений и иллюзий. Сердце при остановке можно «покачать», запустив заново, и выиграть время. С мозгом этот номер не пройдет. Каждая минута нарушенного кровотока — это безвозвратная гибель миллионов нейронов.
Поэтому медицинское правило «время — мозг» у нас соблюдается буквально. Но парадокс в том, что сам пострадавший редко осознает масштаб катастрофы. Инсульт коварен — он практически не сопровождается болью. Человек внезапно замечает, что онемели конечности или поплыла речь.
— Что вы чувствуете, когда человека удаётся спасти, но он остаётся тяжёлым инвалидом?
— Пожалуй, это самый болезненный и сложный вопрос. Если быть до конца откровенным, я давно перестал спрашивать себя: «Чувствую ли я, что спас кого-то?» Задача реаниматолога — не спасение в каком-то высоком, философском смысле. Наша миссия — удержать человека, минимизируя последствия катастрофических сбоев организма, стабилизировать его и дать организму передышку, чтобы он начал справляться сам.
Бывают ситуации, когда мы буквально вырываем пациента с того света, но впереди его ждут месяцы восстановления: он не может ходить, говорить, глотать, не узнает родных, в такие моменты измученная семья порой спрашивает: «Доктор, как же он теперь будет жить?…» У меня нет права отвечать за пациента, но есть право считать, что спасение любой человеческой жизни не может быть напрасной. На работе я не романтик, я реаниматолог. Наше дело — выжать максимум из медицины и сделать так, чтобы у человека остался шанс. А как он и его близкие этим шансом распорядятся — уже за границами моей компетенции.
— Как строится ваша работа с родственниками? Ведь именно на их плечи ложится груз решений, пока пациент находится без сознания.
— Взаимодействие с близкими пациента — это отдельный, зачастую более тяжелый труд, чем терапия в палате. Люди приходят в реанимацию в состоянии глубочайшего шока. Они дезориентированы и напуганы. В этой критической точке врачу нужно выключить менторский тон и перевести сложнейшие медицинские термины на простой человеческий язык.
Я выработал для себя одно правило в общении с ними: «Я не могу гарантировать вам стопроцентный результат, но обещаю, что мы сделаем всё возможное и от нас зависящее». Это честная позиция. Родственникам в коридоре реанимации нужны не пустые утешения, которые я не смогу выполнить, а голые факты, полное понимание происходящего и, конечно, время для осмысления. Хотя времени у нас обычно в обрез.
— Что для вас является самым тяжелым в профессии?
— Нет, не смерть. К ней привыкаешь, если можно так выразиться. Летальный исход — неотъемлемая изнанка нашей работы. Если реаниматолог не научится принимать смерть как факт, он выгорит и уйдет из профессии. Смерть не тяжела, если понимать, что в данном клиническом случае сделал все возможное.
Гораздо тяжелее переживать проигрыш в матче, который могли бы выиграть будь у нас фора во времени. Это ситуации, когда пациента привозят слишком поздно. Это касается не только инсультов, но и инфарктов миокарда, различных метаболических расстройств. К сожалению, клетки мозга погибают необратимо. Причин позднего обращения за медицинской помощью много, начиная от безответственности, заканчивая простой неосведомленностью людей о том, как проявляется та или иная катастрофа в организме. В голове всегда есть рисуемый сценарий относительно упущенного времени, как у онкологов, только в случае с ОНМК упустить пару часов может быть фатально. Не упускайте время – оно бесценно.
— А что, напротив, приносит наибольшую радость и свет?
— Любой положительный результат лечения, даже промежуточный.
— И, конечно, видеть в коридорах бывших пациентов и их родных с аурой благодарности.
— Как вы справляетесь с такой колоссальной эмоциональной нагрузкой, чтобы не выгореть?
— Мое железное правило — оставлять работу за порогом клиники. Получается не всегда, но я практикую это осознанно. Дома меня ждут жена, дети. Мозг обязан переключаться на другую реальность, иначе он просто сгорит от перегрузки.
Отлично разгружает спорт — работа с железом в зале выбивает из головы тот стресс, который невозможно выразить в слова. И, безусловно, помогает команда. Коллектив в реанимации — это единый организм, мы проводим вместе больше времени, чем с семьями. Если мы теряем пациента, мы не устраиваем долгих траурных дискуссий за чаем. Мы жмем друг другу руки со словами «коллеги, мы сделали все что могли» перезагружаемся и идем дальше. Потому что в приемный покой уже везут следующего человека, и ему абсолютно неважно, какую драму мы пережили час назад. Ему нужно, чтобы мы были хладнокровны и готовы к бою.
— Что бы вы посоветовали нашим читателям? Особенно тем, кто уверен, что сосудистые катастрофы — это история не про них.
— Я повторю базовые вещи, которые озвучивал уже в одной статье и не устаю озвучивать ежедневно:
- Выучите наизусть маркеры инсульта. Запомните простой тест: Улыбка — Заговорить — Поднять руки. Попросите человека улыбнуться: если один угол рта завален и улыбка асимметрична — это оно. Попросите поднять обе руки: если одна конечность слабеет и падает — это симптом. Попросите произнести любую простую фразу: если вместо слов каша и невнятное мычание, замедлен темп речи — медлить нельзя. При любом из этих признаков немедленно набирайте 103. Никаких «полежать», никаких звонков знакомым врачам за советом. Только экстренная скорая.
- Помните правило терапевтического окна. У врачей есть ровно 4,5 часа от первых симптомов инсульта до начала растворения тромба. Это время, когда мы еще способны минимизировать последствия или вовсе избежать их.
- Не паникуйте при слове «реанимация». Часто родственники устраивают истерики: «Только не туда, он там будет один, нас не пустят!» Реанимация — это не приговор и не морг, это зона максимальной безопасности и концентрации технологий для лечения и наблюдения за функциями организма.
- Контролируйте давление. Банально, но факт: неконтролируемая артериальная гипертензия — главный спонсор инсультов. Препараты нужно принимать строго системно, по назначению врача, а не симптоматически, когда «затылок заломило».
- Откажитесь от табака. Курение повышает риски разрыва сосудов и тромбообразования в 2–4 раза. Это жесткая сухая статистика, написанная историями болезни моих пациентов.
- И конечно же, золотой стандарт — это диспансеризация. Именно проходя ежегодную диспансеризацию можно выявить наших скрытых «врагов».
— Последний вопрос, Эльдар Наильевич. Если бы можно было вернуться в прошлое, вы бы снова выбрали этот путь?
— Однозначно да. Это касается не только выбора профессии, а всей жизни в целом. Стараюсь ни о чем не жалеть.